К ВАШИМ КОММЕНТАРИЯМ К МУЗЫКАЛЬНОМУ ПОСТУ

Как часто бывает после ваших вопросов и комментариев, воспоминания атаковали меня. 
В Москве у нас был магнитофон с двумя громадными кассетами. Папа работал на радиоперехвате. У него был доступ к зарубежной музыке. Азнавур пел об Изабель и плакал. Я, трёхлетняя, тоже плакала с ним. Помню странный голос Адамо "Падает снег." По утрам по радио передавали гимнастку под этюды Листа и Шопена - "ведущий Гаврилов, пианист Родионов".

У бабушки в гостиной телевизор стоял на канале, на котором передавали бесконечные концерты узбекской музыки. Я не давала бабушке и прабабушке смотреть телевизор, танцуя перед ним. Мне казалось, что я танцевала просто божественно. А в комнате у тётушек - им было по двадцать - было старинное трофейное пианино с подсвечниками и гербом принцев Хохензолернов. Оно было высокое, с резьбой в виде фантастических цветов и деревьев. Звук у него был звонкий, почти клавесинный. Где-то на крышке я нацарапала "Старая пианина". Потом на ней появился круг от мокрого горшка, который тётя поставила на него однажды. На пианино стояла голубая фарфоровая массивная, изгибистая ваза. По вечерам тётя играла на пианино и пела Шуберта. Её голос словно бы изливался сам, свободным и мощным потоком. Мне казалось, что он всегда есть, а тётя только его выпускает, материализует. Иногда бабушка заходила в комнату и шипела на тётю, чтобы она пела тише. Тётя сердилась. Она была студенткой консерватории. У тёти редкое по красоте, природное, сильное сопрано. Она считала, что благодаря своему скверному характеру, что правда, то правда, не дала испортить свой голос советской вокальной школой.

Дед настраивал пианино примерно раз в год. Это был целый ритуал. Он занимался этим весь день. Потом неделю нельзя было походить к инструменту. Дед владел многими музыкальными инструментами европейскими и восточными. 

Дядя в детстве учился играть на скрипке. Когда он ходил в муз школу, уличные мальчишки не давали ему пройти, если он не играл для них. Тогда он раскладывал футляр в пыли на земле, вынимал скрипку и пиликал. В то время в доме был большой белый рояль, который позже дед обменял на пианино.

Как я уже писала в ответе на комментарий Нилы, до сих пор я явно помню тот день, когда я занималась музкой, учила этюд. (Один из редких дней, когда я работала. Поэтому он так запомнился) Техника мне не давалась. Дед умирал от рака в соседней комнате. Тогда он меня позвал слабым голосом. Я подошла к нему с нотами. Он стал стучать по ним худыми пальцами и говорить: "Акцент на первой ноте. Раз, два, три, четыре, акцент..." У него были очень худые, нечеловеческие руки с синяками от уколов. Через пару недель он уже не выносил ни света, ни шума. Я боялась проходить мимо его комнаты и смотреть на него. Там пахло лекарствами и смертью. В те дни вся семья сплотилась. Тёти и дяди, бабушка ухаживали за ним по очереди.

В Москве соседи были бывшие ссыльные из Сибири. Лидия Георгиевна была прекрасным пианистом. Она протирала клавиши одеколоном. Многие соседские дети приходили к ней на занятия. Она работала и со мной. Меня удивляло то, что несмотря на то, что её руки с подагрическими суставами тряслись, это не мешало ей извлекать чудные звуки.
В Дамаске моя учительница - Светлана Эдгардовна, молодая очень интеллигентная дама с хорошими манерами. Муж её был военный советник. Он был очень высокий. Помню его громадные ботинки, которые меня тогда поразили. Мне казалось, что я могла в них сесть и поплыть по морю. Однажды Светлана Эдгардовна мне поставила первую двойку. Как же мне было стыдно. Я шла по улице и как будто все прохожие и даже животные и растения смотрели на меня с укоризной и качали головами, нахмурив брови и сжав губы.

И конечно же выпускной открытый экзамен в муз школе. Я неловко поднялась на сцену, вытерла ледяные от стресса и потные руки о колени, собралась и заиграла. Мокрые, неловкие, одеревенелые пальцы соскальзывали с клавиш. Я сразу взяла слишком быстрый темп, но благополучно доиграла на автопилоте. Остальное для меня было в густом тумане. Пальцы, руки делали всё сами, почти без моего участия. И какое же облегчение и гордость я почувствовала, когда прозвучала моя последняя нота.