СОН ПРО НЕ СОН (ЧАСТЬ ВТОРАЯ)

Когда-то давным давно мы с пятилетней Мусей ездили в Англию. В Борнмут. С самого начала меня приятно удивила чистота аэропорта (времена были сразу постсоветские. В наших аэропортах было ужасно) и вежливость окружающих нас людей. В Борнмуте нас встречали Джон и Жанетт - пара, у которой мы остановились. 

Слепленные друг с другом трёх-, четырёхэтажные деревянные живописные домики стояли впритык к тротуарам. От улицы комнаты отделяли только стеклянные двери. Когда было тепло, окна и двери были распахнуты. Я тогда подумала, что ведь любой может зайти беспрепятственно в такой дом. За этими дверями и в окнах можно видеть обитателей в пижамах или вообще полуголых с полотенцем вокруг бёдер, сразу после душа. 

Здесь французы прячутся за плотными ставнями. Даже в летние душные ночи ставни у них герметически закрыты. Как они могут спать в такой духоте, утопая в поту на матрасах, обтянутых пластиковыми защитными покрытиями под простынями, для меня остаётся загадкой. Я хлебнула этого удовольствия по полной в маркизовском доме.

Дом Жанетт и Джона напоминал классический английский домик из фильмов. Деревянный, четырёхэтажный и уютный. Прихожая. Дверь справа в гостиную и столовую, слева дверь в салон с роялем и диваном. Жанетт давала уроки музыки. Сама она и два её сына были хорошими пианистами. Джон был химик и тоже играл на нескольких инструментах. Кроме того, он был президентом всемирной ассоциации губных гармонистов. У него была собрана богатейшая коллекция губных гармоник. Мусе он разрешал играть на некоторых из них, которые она довольно быстро осваивала. 

Лестница вела, как и положено, в спальни, расположеные там-сям на этажах и кабинет Джона. То есть на площадке после первого лестничного пролёта была дверь в одну спальную комнату. Её тогда занимала польская студентка - Марго. Очень рослая, полная, спокойно оголявшая не по возрасту дряблые и толстые ляжки, с маленькими глазками и громадным ртом, пользовалась большим успехом у молодых людей. Поскольку она была несовершеннолетней, ответственность за неё полностью ложилась на Жанетт и Джона. Ожидая бессонными ночами загулявшую Марго, обзванивая пабы, они радовались, что у них нет дочери.

На площадке после второго пролёта было аж три двери. В спальню хозяев, в ванную комнату и в кабинет.

Я до сих пор так и не могу представить архитектурное устройство этого дома. Казалось, что комнаты находились не одна под другой, а хаотично лепились к лестнице. Наша с Мусей комната была чердачная. Странно было попадать в комнату через дырку в полу. 

Был у них и чудесный садик с маленьким прудом с рыбками, которых чёрный котёнок пытался поймать белой лапой.

В доме жила ещё кошка бальзаковского возраста. Она была очень степенная и благовоспитанная. Кошка часто оскорблялась по любому поводу, фыркала и задирала нос. Жанетт говорила: "Словно чопорная старая дева". Котёнок любил устраивать на неё охоту. Она пыталась игнорировать его заигрывания, но иногда возмущённо, гневно обжигала его взглядом, что ещё больше веселило котёнка.

Как я уже упоминала, дом был точно как в фильмах, только во много раз меньше. Ни одного помещения не было больше 15 кв. метров. Даже садик был крошечный. 

Борнмут весь утопает в цветах. Цветы ниспадают каскадами со всех столбов, окон, заборов. Простые автобусные остановки напоминают яркие, душистые беседки. Здесь на юге Франции это невозможно из-за засушливого климата, жгучего солнца. Нормандия такая же цветущая и зелёная яркой сочной зеленью. Частые дожди, перемежаюшиеся солнечными моментами то, что нужно для растений. Вот вроде бы светит солнце и на небе ни облачка, а через пару минут вдруг начинается дождь, который также внезапно прекращается.

Раньше я почему-то представляла себе англичан чопорными и холодными. При близком знакомстве с ними я была просто очарована. Тогда я ещё не привыкла к тому, что незнакомые люди улыбаются и здороваются. Пропускают вперёд, открывают перед вами двери, помогают зайти с ребёнком в автобус, вообще, стараются услужить. 

Однажды на пляже я потеряла Мусю в тумане. Только она играла песком передо мной, как вдруг всё оказалось в тумане, а она исчезла. Я стала её в панике искать. Ко мне присоединились все, кто были рядом. В конце концов её принёс симпатичный дяденька. Оказывается, она успела уйти довольно далеко. "Только не ругайте её. Она и так напугана" - сказал он мне, вручая Мусю. Потом много дней люди подходили к нам и желали Мусе больше не теряться. Интересно, что там были и наши соотечественники. Так у них вообще никакой реакции не было, когда я, обезумевшая, расспрашивала их о потерявшемся ребёнке.

Наш путь к морю лежал через чудесный парк с ручными белочками и голубями. Есть фотография, на которой голуби дерутся из-за корма на Мусиной ладошке. Она бьют крыльями, попадая Мусе по лицу. Мусе и смешно, и страшно одновременно.

Пляжи были очень ухоженные, с душевыми и туалетными помещениями на каждом шагу. Когда я первый раз попала в общественный туалет, я ахнула. Была ослепительная чистота, аквариумы с рыбками и мягкая музыка. Целофановые покрытия стульчаков унитазов, которые при нажатии кнопки менялись на свежие, туалетная бумага, само собой, прокладки и памперсы... 

Там я первый раз увидела ящички с изображением собачки, совок и веничек для собачьего помёта.

По утрам я уходила на занятия. Муся оставалась с хозяевами. Жанетт часто брала её с собой в супермаркет и всегда покупала игрушки.

Однажды Джон рассказал мне, что они были дома с Мусей вдвоём. Я на уроках, а Жанетт ушла по делам. Муся была в пижаме. Они собрались на прогулку, и Джон хотел помочь ей переодеться. "Выйдите, пожалуйста! Я сама!" - попросила Муся вежливо, но властно. Через несколько минут из туалетной комнаты раздаётся: "Джон, вытрите мне, пожалуйста, попу!".

На выходные к Жанетт и Джону приезжали из Лондона сыновья. Ланс был мой ровесник. Я спросила Мусю: "А правда Ланс симпатичный?". Муся сказала: "Это он мне улыбался".

Сейчас говорят, что Борнмут изменился. Не такой уютный. Джон умер. До сих пор у меня звучат в ушах его последние прощальные слова: "Чтобы, когда я увижу тебя в следующий раз, твои глаза светились счастьем". Потом я мечтала о том, что приеду к ним и скажу: "Видишь, Джон, мои глаза полны счастья".